ПРЕДИСЛОВИЕ

Я родился 4 сентября 1936 года в Ленинграде. Склонность к рисованию проявлял с детских лет – однако никакого художественного образования не получил, а все познания в этой области черпал из обширной старинной семейной библиотеки и (позже) Ленинградских музеев. С детских (военных) лет меня воспитывали дедушка – Владимир Николаевич, и особенно – бабушка, несгибаемая выпускница Института Благородных Девиц, в совершенстве владевшая тремя языками, и в то же время в совершенстве готовившая суп из картофельных очисток и спокойно разгружавшая грузовики дров. Отец был на войне, а мама – на лесоповале, на разборке сбитых немецких самолётов или на огороде в славном городе Казани, где семья оказалась в эвакуации с сотрудниками Ленинградского Физико-Технического института. После войны учился в Ленинграде (252-я школа на Крюковом канале) и жил с дедом и бабкой на проспекте Маклина 26 (ныне это снова Английский проспект).

Окончил «ядерную» кафедру в Политехническом институте, и многие годы проработал в Радиевом институте имени В.Г.Хлопина. Можно сказать, что область деятельности (ядерная физика, в период её расцвета в СССР) несомненно способствовала развитию фантазии и дала мне радость общения со многими замечательными, талантливыми людьми, для которых искусство (и, в частности – живопись) тоже составляли немалую часть их интересов. Оба мои первые «шефа» - Николай Александрович Перфилов и Константин Константинович Аглинцев – были истинными ценителями и собирателями живописи и графики, а сама атмосфера как дома, так и на работе поощряла все возможные виды творчества и выдумки. Хотя в СССР в те времена нисколько не одобрялись никакие виды живописи кроме «соцреализма», мне повезло – я получал доступ к репродукциям «совершенно других» художников – мирискусников (из старых Российских журналов дома), а позже и западных импрессионистов, экспрессионистов, сюрреалистов и прочих «растленных буржуазных прислужников капитала». В юности неизгладимое впечатление на меня произвели Н.К. Рерих (дома был альбом, изданный в довоенной Латвии), а позже Морис Эшер (альбом, привезённый тайком «с Запада» геологами с Университетской кафедры минералогии, где работала тётка – Ольга Михайловна). Ещё позже – в период учёбы в Политехническом институте – мой ежедневный путь в институт пролегал мимо Эрмитажа, куда нерадивый студент-прогульщик легко мог зайти на часок (вместо лекции по марксистской философии или даже по квантовой механике). Тут я увидел и старых голландцев, и даже некоторых импрессионистов, и начал понимать, что такое настоящее мастерство живописцев. К счастью, ни Пикассо, ни Брак (не говоря уже о более знаменитых абстракционистах) не произвели на меня почти никакого впечатления, кроме сочувствия их эпатажному духу (очень созвучному тогдашнему настроению молодёжи страны). Время это совпало и с расцветом советской научной фантастики, которую вся молодёжь читала запоем – начиная с Ефремова, и переходя к Стругацким, и это тоже отразилось в тематике моих фантазий, которые так или иначе проявились и в рисунках.

Интересен момент, когда от "рисунков на полях" в конспектах я перешёл к "сюжетным произведениям в рамках" (или без рамок). Студенческие годы – счастливейшее время в жизни каждого человека, совпали с периодом, когда у нас с братом Игорем появилась небольшая, но отдельная комната. А раз комната – значит студенческие вечеринки. Значит, на стенах должно что-то висеть. Никакой изопродукции "растленного Запада" в то время мы не видали, никаких плакатов с Битлами или Мерилинами в помине не было – значит надо было создать что-то самостоятельно, да так, чтобы обязательно спросили – "Это что ? Это кто ?", и чтобы можно было бы ответить "Да это я, так, между делом…". Вот так и стали появляться в комнате "шедевры" – сугубо самодельные, но в качестве предмета разговора просто необходимые. Техника – акварель и гуашь на бумаге, размер – как правило не больше формата А4 (ведь комната маленькая, не завешивать же всю стену одним шедевром). Большая часть их раздаривалась друзьям – почти сразу после появления, а значит – надо было заполнять образующиеся пустые места на стенах. И пошло – поехало….

В этот период в течение некоторого времени я пытался перейти с акварели и гуаши на масло. Завёл краски, грунтованный картон, кисти и даже сколотил мольберт. То «масло», что вышло из под моей кисти в этот период, не годилось никуда, я оказался просто неспособен элементарно наносить масло на холст так, чтобы получалось то, что я хотел. К тому же, запах сохнущего масла в маленькой комнате нас просто с ног валил. Когда (много позже) я посетил дом Рубенса, я понял, что с его жилплощадью эта проблема не была актуальна, но у меня сразу появились сильные аргументы против масла. Было несколько случайных удач, однако я счёл за лучшее вернуться к акварели и гуаши на бумаге, и именно "рисовать", а не "писать" свои изделия.

Как мне кажется, мои картинки вообще существенно отличаются от традиционной "живописи" - прежде всего обязательным наличием (явного или скрытого) сюжета. Это вовсе не значит, что они этим лучше или хуже настоящей живописи (например, чудных пейзажей Левитана или Шишкина) – просто без явного сюжета у меня пропадают все критерии и цель работы. Говорят, что Л.Н. Толстой не мог понять музыку без слов, без них пропадал для него смысл, канва произведения. Так и у меня – да простится мне такое нескромное сравнение – без сюжета рисовать неинтересно. Да и что сказать друзьям, когда они спросят "А что это у тебя означает ? О чём это ты ?" ?

Здесь самое время сказать о друзьях. Не будь Данилы и Лены Перумовых, Коли и Вали Кочеровых, Лёхи и Любы Романковых, не поощряй они этого (весьма среднего) творчества, продолжать бы не имело ни смысла, ни радости. Но они (скорее по дружбе, чем из восхищения этими наивными подражаниями настоящей живописи) не только одобряли мои "рисовальные затеи", но и предлагали сюжеты, обсуждали результаты и даже заказывали целые масштабные работы. Так были сделаны два "панно" на военно-историческую тему "о танках с меланхолией" в комнате Д.А. Перумова на Итальянской (жаль, что они погибли ныне без следа, когда он оттуда съехал), расписана стенка у Н.П. Кочерова на Огородникова и так далее. Понятно, что такие "заказные" работы длились целыми днями и сопровождались распитием различных полезных (и вредных) напитков и зернистыми разговорами философского характера. Для многолюдных вечеринок поступали и заказы на "худоформление на выезд" – часто в виде плакатов формата А1, с тематикой, адресованной присутствующим друзьям. Очень важной поддержкой моему «рисованию» была и моя мама, Татьяна Александровна Каменская – она всегда так радовалась каждой новой подаренной картинке, что я вполне мог на какое-то время вообразить себя подающим надежды художником, а не просто её любимым сыном…

Конечно, важнейшую роль в создании и продолжении моего общего романтического и сюрреалистического настроения играли экспедиции в Крым (подводная охота), а затем (тоже на охоту) в наши северные леса – всегда "командой" с ближайшими друзьями, поездки, ставшие для нас практически образом жизни. Это, и командировки в разные отдалённые точки нашей Родины (за границу я по роду своих занятий в те поры попасть не мог), дало мне обширную пищу для внутреннего ока, незабываемые картины природы и затравку для цветных сновидений. По роду работы приходилось много и подолгу летать – не только пассажирскими рейсами, но и вместе с военными лётчиками. Именно тогда картины Земли с воздуха стали проситься на мои картинки и ставить задачи, неподъёмные для моей слабенькой кисточки. Поэтому я постоянно не столько искал тем и сюжетов, сколько средств их выражения, и раз за разом убеждался в слабости и неадекватности своей техники, не теряя, впрочем, решимости продолжать.

Наверное, ночной вид с воздуха панорамы Челябинских металлургических заводов (которая выглядела точь-в-точь как картины ада у Иеронимуса Босха) повернула мои интересы к истинно великим художникам позднего Средневековья и Возрождения – таким как Дюрер, Брейгель, Босх и их последователям, или таким, как Каспар Давид Фридрих или Морис Эшер. Появилось желание овладеть чётким и лаконичным языком гравюры – для этого я сам постепенно разработал и освоил технику чёрно-белого рисунка тушью на бумаге. Пожалуй, это единственная техника, в которой я действительно сумел почувствовать себя уверенно, и в которой сделана по крайней мере половина моих вещей. Возможно, толчок в этом направлении был дан и чисто практическими обстоятельствами – в распоряжении многих НИИ появились ксероксы, на которых можно было (с определённой осторожностью и по хорошему знакомству) скопировать чёрно-белый рисунок формата А4 (24х30 см). Появилась возможность подарить свой рисунок другу – притом в натуральную величину и вполне приличного качества – и при этом оставить копию (или оригинал) себе. Как приятно дарить не бесконечные авторучки, электробритвы или бутылки, а "Произведения Искусства", притом собственного изготовления ! Спасибо друзьям, которые никогда не выражали при этом разочарования, а всегда горячо (искренне или вынужденно) радовались такому подарку.

В 1968 году моя жизнь изменилась сильно – я женился, покинул старинную квартиру на проспекте Маклина, и мы женой Светой начали кочевать по разным (чужим) "жилплощадям" – временно свободным квартирам друзей и дачей деда в Парголово. Её жизнь тоже повернулась круто – её приняли в Государственный Русский Музей, с заданием организовать и оснастить лабораторию для исследования и экспертизы произведений живописи техническими методами. Одновременно она поступила учиться в Академию Художеств на искусствоведа. Жизнь наша приобрела характер скачек с препятствиями – нет жилья, двое детей, днём на работе, вечером получение второго (или третьего на семью) специального образования – а тем не менее моя "живописная производительность" не уменьшилась, а, скорее, даже выросла. Я умудрялся рисовать даже в ночные дежурства на реакторе ЛИЯФ в Гатчине, или поздно вечером на замерзающей веранде дачи деда в Парголово. Кое-что из этих картинок сохранилось и попало в этот альбом. А сколько нового и интересного из истории и теории живописи я узнал, пока Света училась в Академии, писала курсовые работы и готовила диплом ! Эти годы дали мне "для души" много, несмотря на бытовые проблемы.

К счастью, советское государство (и мой славный институт в лице директора – Виктора Михайловича Вдовенко) в те поры горячо пеклись о своих "оборонщиках", а особенно об "атомщиках", и мы вскоре получили новенькую квартиру в Старой деревне. Жизнь наладилась, дети росли, а рисовать я продолжал – но только тушью или акварелью. Мне не раз дарили масляные краски в тюбиках и грунтованные холсты – но я так и не взялся за них, отчаявшись освоить эту технику. Видимо, катастрофическое убожество моих ранних попыток десятью годами ранее меня очень сильно обескуражило. Так и не вышло из меня "настоящего масляного художника", а теперь уже поздно выходить на эту стезю.

Тут уместно, конечно, сказать, что по большому счёту из меня вообще не вышло "настоящего" художника (что должно быть ясно любому, кто перелистает этот альбом), и что я никогда и не пытался стать таковым. Моя любовь – это физика, в частности – ядерная физика, и даже большинство моих фантазий связаны именно с нею, а вовсе не с моими «картинками». Кое-что из этих моих физических фантазий проникло и в «картинки» - например, там Вы найдёте даже «усовершенствованный» мною Ньютоновский закон тяготения, кольца «тёмной материи» вокруг Солнца и прочие вполне физические штучки, которые человечеству ещё только предстоит открыть. С другой стороны, «великим» физиком я тоже так и не стал (чины и дипломы – не в счёт), хотя многие годы «охотился» за разными физическими химерами (и некоторые из них даже обнаружил). Так что остался я посередине между физикой и лирикой, как «двух станов не боец, а только гость случайный…», по мудрому определению А.К. Толстого. Впрочем, это не помешало мне получить массу удовольствия как от науки, так и от рисования, и дай Бог всякому испытать в своей жизни столько радости от «основной» работы и от «хобби».

Мои «художества» за эти годы, тем не менее, сделали два маленьких шажка по «дороге официальной славы». В 1974 году в Ленинграде музей истории города организовал выставку «Учёные рисуют» (в те времена называться учёным было куда престижнее, чем сегодня). Зам. директора нашего института Галина Сергеевна Синицына, много сделавшая для сохранения истории науки в СССР, организовала мне приглашение выставить несколько картинок на этом мероприятии, что я с радостью и сделал. Всё таки это было здорово – увидеть свои поделки в рамках и с этикетками среди многих (часто вполне профессиональных) работ академиков и космонавтов. Другой «шажок к славе» мне удался благодаря моему славному прадеду Н.А. Римскому-Корсакову и хранительнице его мемориального музея в Вечаше Валентине Михайловне Васильевой. Она предложила мне от имени дирекции их музея выставить у них полтора десятка моих картинок – к юбилейному дню памяти прадеда в 2007 году. Теперь эти картинки (часть из них тоже включена в альбом) не просто там выставлены, но даже имеют музейные инвентарные номера (а я всегда понимал, что именно инвентарный номер отличает произведение искусства от просто «картинки на бумажке»). Я очень волновался, когда увидел людей, толпящихся в зале перед моими «картинами», и должен был перед ними говорить. Судя по вопросам аудитории, многих мои картинки действительно заинтересовали. Признаться, я этого не ожидал.

Особое место в моей «художественной деятельности» заняли ежегодные календари Радиевого института, идея создания которых принадлежит Вадиму Алексеевичу Изотову. В непростые годы «становления рыночной экономики» мне пришлось занять кресло директора института, а Вадиму – моего заместителя. Обстановка развала и крушения системы, казалось бы, должна была полностью занять моё время и мысли – и я вообще бы прекратил рисовать «до лучших времён» - но Вадим гениально почувствовал новый (быть может единственный) «плюс» сложившейся ситуации, а именно возможность печатать и распространять «изопродукцию» без какой-либо привычной нам в СССР цензуры. Он предложил мне дать заглавный рисунок (а потом – рисунки) для выпуска тиража «фирменного» календаря института. Идея мне понравилась, тут как раз появилась полиграфическая фирма, арендовавшая у нашего института помещение – и «в счёт аренды» фирма стала печатать наши календари, а мы – раздавать их направо и налево в видах рекламы института. Они стали расходиться по стране и за её пределы, от Японии до штата Невада, по родным и чужим лабораториям и комбинатам, во славу Радиевого института. Я этим не на шутку увлёкся, и стал помещать из года в год на обложку календаря аллегории состояния Российской науки и, в частности, нашего института – и с тех пор делаю это ежегодно, уже более десяти лет – некоторые из обложек Вы увидите и в этом альбоме. Жаль только, что в приведённые здесь репродукции невозможно было вставить обрамлявшие календари картинки-виньетки, некоторые из них нисколько не хуже основных изображений. Но не беда – у кого есть экземпляры самих календарей, те наверное могут их оценить и без этого альбома.

Несмотря на оставшиеся «режимные ограничения» после 1992 года меня (в основном в связи с моей директорской должностью) начали «выпускать» за рубеж. Это совпало с периодом «медового месяца» в отношениях с США и я, наконец, смог своими глазами увидеть всё богатство лучших музеев Америки и Европы, природу и ландшафты, которые раньше знал только по фотографиям. Это «вливание» впечатлений, конечно, тоже сильно сказалось на моих картинках. Большой каньон реки Колорадо, сады Японии, архитектура Парижа, Брюсселя и Лас-Вегаса оказались куда ярче и крупнее, чем их фотографии, а очутиться в зале Брейгеля в Кунстхисторише Музеум в Вене – совсем не то же самое, что перелистать альбом Брейгелевских репродукций. Мне повезло, и я благодарен судьбе за то, что это случилось – хотя в какой-то мере эти впечатления, естественно, понизили моё мнение о собственных «достижениях» в области художества. Но это, наверное, даже полезно. Стоит поблагодарить и «принимающую сторону», которая исправно оплачивала мои вояжи – ведь ни я, ни институт ни копейки не истратили на мои зарубежные путешествия, всё было оплачено бывшими «потенциальными противниками», среди которых у меня образовалось много друзей, и которые не жалели времени и сил на то, чтобы показать мне лучшее, что у них есть.

Наконец, главной и основной поддержкой моей «художественной деятельности» всегда была (и, надеюсь, будет) моя жена Света. Суд её, как правило – суров (не удивительно, ведь на работе она ежедневно видит настоящие, а не «любительские» шедевры), и ей есть с чем сравнить мои работы. Ей, конечно, посвящены очень многие из этих картинок, она видит их яснее, чем многие, и в большинстве случаев знает, что они означают – даже когда я затрудняюсь их объяснить, и идея собирания «моего наследия» в этот альбом тоже принадлежит ей. Признаюсь, что меня эта идея несколько смутила, не столько по скромности, сколько по ощущению «подведения черты» под всеми моими художественными затеями. И сейчас, когда я пишу это введение, меня не оставляет настроение человека, сочиняющего эпитафию, как это ни смешно. Но что бы я делал, не будь решимости и энергии моей жены ? Остался бы в истории человечества как очередной «Н.х.» (так в музеях обозначают неизвестных художников) ? А так (по крайней мере формально) этот альбом может оказаться у кого-то на полке рядом с альбомом, например, Рембрандта или Репина, ведь по алфавиту мы почти соседи.

А.А. Римский-Корсаков

22.09.2011 г.